Введите свой e-mail адрес, чтобы получать рассылку

В галерею поступила копия с картины Якоба ван Эса (17 век) "Сливы". Размеры 40х60 см, холст, масло. Копия прекрасно выполнена, все особенности оригинала учтены.

На нашем сайте - новая статья Светланы Долгановой. Она посвященна творчеству Катерины Поединщиковой

Представляем новую рубрику «Искусство 1960 - 1970 годов».

Александр Бурак. Народные умельцы. Сенегал. 1968 г. Холст, масло. 60х80 см.
Александр Бурак. Народные умельцы. Сенегал. 1968 г. Холст, масло. 60х80 см.
Владимир Кошелев. Просека. Из цикла «Таватуйская осень». 1975 г. Картон, масло. 81х101 см.
Владимир Кошелев. Просека. Из цикла «Таватуйская осень». 1975 г. Картон, масло. 81х101 см.

       СОБЫТИЯ

                                       Сентябрь, 2015 г.

ПЕРСОНАЛЬНАЯ ВЫСТАВКА

КАТЕРИНЫ ПОЕДИНЩИКОВОЙ

Малахитовая гора. Тайная Сила.

                                             Живопись


                                                             Текст: Татьяна Круглова


Бажовские сказы – это наше уральское «все». Как всякое символическое явление, которому уготована роль быть «гением места», изображение бажовского мира обречено на банальности, возникающие при регулярном тиражировании его образов, героев, сюжетов. Как вписывается в эту ситуацию версия бажовских сказов Катерины Поединщиковой? С какими современными интерпретациями мира Бажова она соприкасается и от каких дистанцируется? Отечественное изобразительное искусство давно сформировало традицию трактовки бажовских сказов, в основе которого – литературоцентризм, со своими неизбежными признаками: иллюстративностью, рациональностью, повествовательностью. Воздействие этой эстетической манеры, легко опознаваемой как советская, оказалось чрезвычайно длительным и мутировало в условиях современной глянцевой культуры в гламурный псевдофольклорный китч. Именно эта манера – тот противоположный, можно даже утверждать, враждебный, полюс, от которого отталкивается Екатерина Поединщикова в поисках собственного бажовского мира.

 

Сказочность – вот что педалировалось в изобразительных мотивах в советской версии, а это значит, что в них не оставалось места ничему тревожному и непонятному. Демоническое трансформировалось в чудесно-волшебное, странное и страшное – в психологически приемлемое. При такой оптике уникальность бажовского «готического» колорита оказалась невидимой. Но, например, историк советской литературы М. Липовецкий считает сборник «Малахитовая шкатулка», созданный Бажовым в разгар Большого террора, чуть ли не единственным «среди ликующего оптимизма» зловещим по своей эмоциональной тональности произведением. Оно наполнено «беспрецедентной для советской (а особенно, детской) литературы, жутью». Бажов в сказе «Тяжелая витушка» пишет: «Медну хозяйку хоть видеть не довелось, а духу ее сладкого нанюхался, наглотался. В Гумешках-то дух такой был – поначалу будто сластит, а глотнешь – продыхнуть не можешь». Именно эту, далеко неочевидную суть бажовской тайной силы в создании двойственного мира, одновременно притягательного и отталкивающего, Екатерина Поединщикова выразила тонко, точно и сильно. Неслучайно на картинах Поединщиковой центром интереса оказалось оборотничество, состояние перехода: от нечеловеческого к человеческому, от живого к неживому, от эротически-влекущего к смертоносному, и наоборот. Оборотничество, превращения – универсальные признаки мифологических сюжетов всех народов, они вечно притягательны для художников, рождая огромное количество образов, стимулируя фантазию.

 

Екатерина Поединщикова глубоко прочувствовала скрытый, тяготеющий к архаике, пласт бажовского сказа. На всех ее полотнах царит тревога и особая атмосфера, напоминающая о фильмах ужасов. Опасность исходит от женщин, котов, птиц и ящериц, хотя они не совершают ничего угрожающе-го. Особенность живописного подхода художника не столько в отказе от повествовательности, сколько в самой манере почти прямого обращения к нашей физиологии, памяти тела: тактильным, оптическим, кинетическим ощущениям. Фигуры напряжены, изогнуты, как будто на них действует невидимая сила, и совершенно неважно, каков источник этой силы – внешний или внутренний. Также остается загадкой и природа силы: это безжалостная внеморальная власть тайных недр природы или творческая энергия людей, дающая невероятную свободу? Торсы Мастера говорят нам о мучении узника или о сверхнапряжении перед каким-то рывком борца?

 

Двойственность оборотничества пронизывает все художественные вариации образов Бажова. Обнаженные женские фигуры сочетают в себе бесстыдство современного визуального медийного контента и естественное целомудрие животных существ; холодную «змеиную» сексуальность женщин-вамп и нежную худобу юности на пороге половой зрелости; силу и бессилие; женственность и брутальность. В версии Поединщиковой бажовские персонажи представлены уже как Иные, в которых все смещено по отношению к обычному миру, изогнуто, загадочно и инородно. Художника интересуют не сюжет и характеры бажовского мира, а «материя», из которой этот мир рождается, его фактура, плоть, состав. Фактура – в прямом смысле слова: из чего все эти персонажи состоят? Трудно сразу ответить на этот вопрос, но именно он приходит в голову прежде всего, так как наш взгляд прикован к странным отношениям фона и фигур: тела то видятся как сгущение некой природной стихии неживого – каменистой, слоистой, игольчатой, кристаллической, то, напротив, неорганическое вещество начинает жить, наполняясь мускульными сжатиями. Граница между живым и неживым, телесным и минералогическим постоянно оказывается под вопросом.

 

Перед нами существа с двойной природой, существующие в замкнутом и герметичном пространстве, что усиливает впечатление загадочности и создает некий мучительный фон восприятия. Восприятие картин превращается в борьбу, сопровождающуюся сменой влечения и отталкивания: например, ослепительно роскошная золотоволосая женщина, заставляющая любоваться декоративными эффектами в духе модерна, начинает вызывать страх, когда мы видим в ее волосах на птичий профиль с изогнутым клювом.

 

Но это мучение – эстетическое, а потому – сладостное. Но сладостное не в «позитивном» смысле, так любимом массовой культурой, а иначе: художник попала под власть тайной силы, открытой Бажовым, и не стала ее портить ненужным украшательством, эстетизировать, а отдалась ей со всей брутальной энергией, которую мы так хорошо знаем по ее предыдущему творчеству.